птицы




Я бил их. Вырывал им лапы, пинал ногами. Десять часов минус час перерыва, уже три года без отпусков. Теперь уже трудно вспомнить, как я сюда попал: после приезда обратно на юг первое время было очень трудно с работой. Трудно было в принципе, а мне тем более... Травма, таблетки, потом отъезд... Сколько меня трясло по городу, из одной вписки в другую — не помню точно, но долго. Ленский потом и пристроил.
Бригадир допрашивал меня как в кутузке — что, да как, да почему, да с какого года. Разговорились когда — выяснилось, что в одних и тех же краях служили, только с разницей чуть меньше чем в десять лет. Мне было всё равно, ему думаю тоже. Но взять он меня таки взял.
— Самая простая работа, — сказал он мне, — на разгрузке.
Разгрузка — это позиция возле ленточного конвейера. Два раза в день из питомника возят новую партию птиц. Большие грузовики, по четыре ящика в каждом. Ленский перегружает ящики на металлические телеги и возит ко мне, а я разгружаю птиц на конвейер. Лента одна, поэтому я должен всегда держать ритм. Вниз по течению лента обрывается так называемой ямой. Птицы скатывались бы туда и без ленты, поскольку всё равно не могут самостоятельно передвигаться. А возле ямы работает Жир, которых вытаскивает птиц по одной и цепляет их за лапы к большой квадратной сетке, на которой всю партию глушат в следующем помещении фазой.
Поначалу мне казалось, что вместо меня, Ленского и Жира мог бы быть всего лишь один человек, а остальным занималась бы автоматика. Я думал так, когда ещё только прибыл. Думал, что нужно просто научиться быстро работать.
— Ты не зевай, — говорил бригадир, — Главное собранность.
Главное собранность, да. Это потом Ленский показывал мне, как надо. Рывком с небольшим поворотом, иначе не вынуть. Я поступил на вечернюю смену, чтобы потом найти ещё подработку на день. Подработку на день я не нашел, но даже если спал пол дня, приходил всё равно сонный.
Сперва потому, что они мне снились. Не каждый раз, но довольно часто. Искаженная версия фабрики вклинивалась то тут, то там в каждом сне, но потом это как-то само прошло, и сейчас сны вообще почти перестали сниться. Я даже рад — так высыпаешься лучше. Хотя потом всё равно мутит. Вот и Ленский тоже. Ходит когда — шатается, мямлит. Позавчера даже опрокинул ящик, так что все они перепутались, забились в сетку, и я не успел разгрузить всех до следующей подачи. Пришлось торопиться — и снова я получил выговор от бригадира.
— Ты не зверел бы, а? — говорит он, — У нас и так огромный процент брака в питомнике, они ж там все задыхаются в дерьме этом. А тут — разгрузка. Плёвое дело. Да и Жир на тебя жалуется, со всем браком потом в три раза больше возни.
Бригадир прав, конечно. Я его-то не обвиняю. На него тоже в начальстве давят. Он и сам так говорит:
— На меня тоже в начальстве давят!
Но что я-то могу поделать? Мне нужно разгружать по три-четыре ящика в час, и перекидывать птиц руками. Ящики слишком огромны, их нельзя просто поднять и вытрясти на ленту. Даже вдвоём с Ленским мы бы так не смогли бы. Поэтому приходится брать их руками и сбрасывать по одной. Проблема в том, что железная сетка слишком крупная, и я уже столько раз говорил об этом. Птицам отрезают клювы ещё в питомнике, и кормят насильно, так что они не могут сами передвигаться. В результате они застревают в сетке — лапами, крыльями, головами. Даже три контейнера в час — это очень много, мне нельзя терять времени на каждую птицу, поэтому приходится вырывать их оттуда силой. Нужно обхватить туловище, крепко держать пальцами, и сделать быстрый рывок с небольшим круговым движением. Иначе их не удастся вынуть. Они при этом всегда что-то себе ломают — чаще всего крылья. К счастью, я не слышу хруста костей, потому что птицы орут беспрерывно, плюс прямо надо мной всё время работает вмонтированный в потолок вентилятор. Но выбиваются они как бешеные. Те, которых можно достать целыми, как правило спокойные. Я просто кидаю их на ленту, и они падают вниз, где Жир вынимает их по одной из ямы и цепляет на раму. Но если она себе что-то сломала, то начинает визжать и дёргаться, так что удержать их в руках невозможно, обязательна она вырвется и будет биться на полу, пытаясь куда-нибудь уползти. Ползти бесполезно, поскольку все они ожиревшие, все беспомощные. Они не могут взлететь, поскольку даже не способны встать на ноги. Проблема в том, что поднять их руками тоже не получается — они пытаются клеваться обрубками клювов, царапаются, кричат и рвутся. Поэтому единственное, что можно сделать — это ударом ноги пнуть её ближе к конвейеру, чтобы потом подбежать и успеть забросить её на ленту.
Жир действительно беспрерывно жалуется на брак. Говорит, что ему слишком трудно цеплять птиц к раме, когда они в таком состоянии. А если у какой-то из них сломана нога — то практически невозможно. Некоторых он так и оставляет лежать в яме, пока работа не подойдёт к концу. Ночью, когда темп сбавляется, есть возможность потратить чуть больше времени на каждую. Так что чаще всего они так и лежат там до ночи — некоторые по десять часов, с переломанными костями. Но Жиру от этого не легче, ведь над ним нет вентилятора в потолке. Жир работает в небольшой совершенно пустой комнате, и крики птиц там ничто не заглушает. Думая про то, как работает Жир, я действительно чувствую, что сидеть на разгрузке намного легче.
— Самая простая работа, — говорил бригадир.
Бригадир часто делает мне выговор насчёт брака. Примерно раз в две недели. Всегда говорит мне про брак в питомнике. А я объясняю про ящики, сетку, клювы. Бригадир всё понимает, но не может от меня отстать. Во-первых, так он оправдывается перед начальством. Мол, он говорит нам. Но и на самом деле — я помню, что было здесь год назад перед самыми праздниками.
Нужно было делать две нормы каждый день всю неделю подряд. Ребята из питомников звонили нам каждые два часа, пытаясь спланировать график привоза, и всё равно всё шло наперекосяк. Ленский возил ящики быстрее, чем я успевал справляться с разгрузкой, и выходило так, что пока я разгружал одну, у меня могло стоять по четыре телеги в очереди. Птицы кричали, перекрикивая вентилятор, а Жир внизу не успевал вешать их на раму. Яма быстро переполнилась, и они начали вываливаться оттуда на пол. Жир ловил их, но они выбивались, и чтобы они хотя бы не кричали, он иногда глушил особенно шумных, с размаху ударяя их об пол. После двух дней работы в таком режиме Ленский начал сбиваться, ронять ящики, переворачивать телеги. Всё подвозил и подвозил, а я там и так не справлялся. В одним из ящиков тогда застряла одна — жирная, почти полумёртвая, вся в помёте. Я никак не мог за не ухватиться, чтобы вытащить — пух и перья были скользкие от выделений. Единственное, за что я мог ухватиться — это за лапы, но за них тянуть нельзя, ведь если я их случайно вырву, Жиру будет не за что её подвесить. Тогда я решил вытащить её наоборот, вытолкнуть сквозь решетку. Руки едва доставали, в ящик залезать не хотелось, и я бил по ней изнутри ногами. Ленский как раз подвозил ящик, и тут его прорвало. Начал кричать, полез с кулаками. Оттолкнул меня от ящика, а сам начал пытаться вытащить птицу, но у него не вышло. Даже Жир прибежал снизу.
Работу мы тогда сдали, конечно. Спустя недельку вроде бы улеглось, но начальство было на взводе.
— Они собираются участить внеплановые проверки, — говорил бригадир, — Всё из-за брака. Скупщики давят на госструктуры.
Где-то в это время я начал хронически опаздывать к началу вечерней смены. Мне всё время хотелось спать. На разгрузке время тянулось медленнее всего: я едва держался на ногах, раскачивался, оступался и ронял птиц, даже целых. Однажды отключился настолько, что не отступил вовремя, когда Ленский подвозил телегу, и он случайно проехался мне по пальцам. Впрочем, к этому моменту Ленский почти перестал со мной говорить, да я и сам был не в состоянии много общаться. Один бригадир всё вызывал и вызывал на беседы.
— Ты совсем плох, — говорил он мне, — Только на этой неделе три раза опоздал, один день проболел, ещё с одного отпросился.
А мне и нечего больше делать — отпуск мне никто тут не даст. Бригадиру некем было бы меня подменить на неделю, тем более на две. Не знаю, почему он не заменил меня, когда была возможность, найдётся много желающих там работать. В конце концов, работа действительно очень лёгкая. Может быть, мы с Ленским и Жиром действительно работаем быстро, и процент брака на самом деле не так велик, он только не давал нам расслабиться. Бригадир ведь не первый год в этом деле. Но теперь поздно уже. Теперь уже никаких отпусков.
А я ведь даже не знаю, как зовут нашего мясника, который работает на конвейере ниже. После того, как раму с птицами глушат фазой, так что по всему зданию каждую минуту мигает свет, рама идёт дальше и попадает в комнату мясника, который должен умертвить всех птиц, которые ещё в сознании, иначе они отправятся на варку живьём. Я не знаю подробностей этой работы. Жир говорил, что в сознании остаётся каждая пятая, то есть не меньше дюжины в минуту. Вряд ли можно поймать их всех. Я уверен, что мясник не успевает умертвить и половины птиц. Мне трудно представить, как этот человек вообще может там работать, но к счастью я никогда не говорил с ним об этом. Я видел мясника только несколько раз.
Мне особенно страшно думать о мяснике, когда я вспоминаю, насколько простая у меня работа, по сравнению даже с Жиром, а тем более с мясником. Мне страшно думать, что однажды мясник уйдёт с фабрики, или тяжело заболеет, или ещё что... Я боюсь, что бригадир не сможет найти ему подходящей замены, и тогда мы трое будет работать вместо него посменно. Потому, что даже сейчас, хотя я и оправдываюсь перед бригадиром тем, что брак — вынужденная мера, я знаю, что когда бью этих птиц, ломаю им лапы или пинаю ногами — мне становится легче.
Иногда, когда Ленский подвозит мне тяжелые ящики, полные птиц, я думаю, что если бы птицы договорились между собой убить нас, то даже такие — ожиревшие, бесклювые, перемазанные в помёте — они убили бы нас. Тогда я вижу, как падают на пол ящики, и птицы вырываются наружу через открытую дверцу, выплёскиваются на пол, бросаются под ноги, чтобы повалить нас наземь. Слышу как кричит Ленский. Я пытаюсь бежать, но не могу, потому что птицы повсюду. Пол скользкий от перьев и выделений, и птицы бьются мне в ноги со всех сторон, когда наконец я случайно наступаю на одну из них, нога подворачивается, и я падаю на пол, а птицы тут же забираются на меня и начинают клевать меня обломками клювов. Так я пытаюсь отбиться, но даже если мне удаётся скинуть с себя одну-две, вместо них набегают новые. И вот я теряю силы — всё вокруг заполонил аммиачный смрад, я глохну от птичьих криков, и последнее, что я успеваю увидеть — вращающийся прямо надо мной огромный жестяной вентилятор...
И обычно, в этот момент за спиной раздаётся шум железной телеги. Я открываю глаза и оборачиваюсь, чтобы принять у Ленского ещё один ящик. Вечерняя смена скоро закончится, и птиц на сегодня больше не будет. Снаружи совсем стемнело, моросит дождь. Завтра ещё только четверг, до получки недели три. До дома ещё два автобуса и пять кварталов пешком мимо универмага. А дома долгий тяжелый сон.