станция




В среду прислали повестку о закрытии станции на декомиссию. Не первую — было уже раза три. Так и не закрывали. Дата всегда — от полугода и более. Её просто сдвигают, и никто не знает, что делать. Искать ли место, собирать ли вещи. Да и дадут ли вообще что-то вывезти, с новыми нормами. Раньше их только ужесточали: скажем, где-то месяца три назад конвой обязан был разворачивать звонарей даже с самыми низкими показателями. Потом это в конце концов отменили. А в последней повестке норму увеличили, чтобы не наврать, где-то раза в четыре. Максим по этому случаю, когда все расходились после обеда, просунул в турникет столовую миску — так тот замигал как новогодняя ёлка. Конвой потом Максима отчитал за такие шутки — но и у самих глаза на лоб полезли. Ещё бы, такое дело. А миску изъяли — не знаю, правда может потом обратно и положили. Потом как-то вроде забылось, но через пару дней я услышал разговор трёх зеков, что один из них, когда работал на промплощадке, слышал в нескольких километрах от города какой-то глухой хлопок.
Вечером того дня я оказался в гостях у Клейменова. Он тогда упомянул, что у него изменился график работы на позднюю смену, и я попросил переписать расписание. Он дал мне карандаш, и я, записав всё в блокнот, по инерции положил карандаш в карман. На следующий день, проходя в столовую на завтрак, на меня зазвенел турникет. Дело было из ряда вон, я ведь шел не с ночной смены и на объект даже не заходил. Начали просвечивать по порядку, и в конце концов поняли, что звенел с самого начала Клейменовский карандаш. Майор долго выспрашивал, откуда он у меня, и всё тщательно записал. Переспросил ещё раза три —точно ли. Я не знаю, правильно ли я сделал, что рассказал, но Клейменова я потом не видел недели три. Да и то — столкнулся случайно, еле узнал. Он был весь какой-то худой и будто бы почерневший, говорил, что его отправляют на «чистую» работу, зашел за вещами. Про то, где был — отмалчивался.
Но впрочем, к тому моменту всё уже было и так ясно — все эти три недели творилось чёрт знает что. Стали ежедневно мыть улицы. Большие железные турникеты поставили везде, где можно, и каждый день что-то звенело — подошвы, ключи, пропуска. Зеков стали выгонять на работу в три смены, а половину из них вообще отправили куда-то за город, к деревням. Ходили слухи, что они закапывали все колодцы в радиусе тридцати километров.
С тех пор я не меньше шести недель ношу у себя в кармане кусок фотоплёнки, завёрнутый в толстую черную ткань. Её в принципе уже давно пора бы проверить, но всё нет удобного случая, и я медлю. Просто не хочу давать себе повода, но на что — сам не знаю. Прятаться уже некуда, да и раньше надо было думать. А останавливает что-то другое.
Я всё время вспоминаю, как лет пять назад, когда мы только приехали на станцию, Володя сторговал у зеков немного баша. Откуда взял только — загадка, говорят через охрану. Мы тогда жили в общаге, за городом, и добирались до станции на автобусах, это уже потом нам выделили квартиры при городке. Так вот, Володя подбил нас на это дело, а было нас человек семь, ну мы и пустили козью ножку по кругу. Где-то на пятом кругу на нас напал такой заразительный смех, и в глазах поплыло. Я помню, как было радостно — мы что-то пели, плясали, играли в чехарду. Дружно бегали к водопроводному крану и без конца пили воду, литрами, а потом — на кухню, набивать рот конфетами и печеньем. И смеялись, смеялись, без конца. Как будто ничего больше не было, ни станции, ни грязи этой, ни турникетов. Было очень похоже на сон, и всплывает в памяти так же — как мутные пятна. Наутро проснулись как будто свежие, в головах чисто и не шумит. Почему-то повторять не пришлось, как-то не потянуло. Но вспоминается часто, особенно в самые серые дни, когда в пять утра конвой ведёт на работу колонну зеков, с неба капает дождь, и вдруг перед глазами встаёт расплывчатая желтая лампа, дым, и запах конфет. И ощущение такое — как будто ты всё ещё спишь. Как раз в такой момент что-то должно случиться — скажем, в глину наступишь, и сразу всё исчезает, кроме послевкусия и долгого ощущения сна.
А сегодня Максим признался мне, что боится ходить по земле. Старается по асфальту. Боится, что сковырнёт дрянь эту и принесёт с собой. Прошло уже много недель, за это время всё тут перекопали, что-то свезли в могильники, что-то покрыли грунтом метра на два, не меньше. Но Максим говорит — всё равно страшно, и выбирает дорожки почище. отвечаю, мол, все мы тут задёргались, я вон тоже руки мою по сто раз на дню. Максим молчит, думает. Распили красного на двоих, ушел под вечер.
Завтра ранняя смена, через четыре часа быть на месте, а я не спал ещё даже. Сейчас может прилягу ещё, на часок, всё же лучше, чем ничего. А завтра — опять турникеты, манипулятор... Опять душ, смена одежды, обед...
За окошком совсем темно. Вокруг желтого фонаря капли.